О пользе самоизоляции. Уроки истории.
Карантин: Филадельфия и Сент-Луис в разгар "испанки" в 1918-м
На что может рассчитывать российский малый и средний бизнес? Посмотрите видео из московской "Булошной".
20 стран мира, включая Россию и Украину, в ближайшие дни получат из Японии экспериментальное лекарство от COVID-19
Российский Минздрав уже включил фавипиравир в список лекарств для лечения коронавирусной инфекции. Лекарство разрабатывалось японской компанией Toyama Chemical (входит в группу Fujifilm) как средство от гриппа и других РНК-содержащих вирусов. Им лечат от лихорадки Западного Нила, ящура, желтой лихорадки.
До сих пор фавипиравир испробовали для лечения COVID-19 только в Китае. Китайские врачи провели клинические испытания на 200 пациентах в больницах Уханя и Шеньчженя. Уже известно, что препарат помогает только в случае средней тяжести болезни, но не в критической ситуации. Однако, если верить китайским исследованиям, он сокращает время болезни с 11 до 4 дней. Более того, у 90 процентов принимавших фавипиравир улучшилось состояние легких. Без лекарства улучшение произошло у 62 процентов больных.
Поскольку фавипиравир не имеет международной сертификации, страховые медицинские компании не покрывают это лечение. Расходы в большинстве стран взяли на себя правительства. Плюс к тому, часть пробной партии Япония посылает бесплатно – из гуманитарных и научных соображений. В самой Японии этот препарат пока не включен в список лекарств против коронавируса, но правительство планирует внести его в ближайшее время.
"Отсюда уходят только мертвые"
У многих из медицинского персонала больниц, куда поступают люди с COVID-19, не выдерживают нервы. Медсестра Алейшандрия Масиас, работающая сейчас в отделении реанимации в Нью-Йорке, несколько дней обдумывала этот пост в фейсбуке.
"Я ничего не писала уже несколько дней, потому что не могу написать ничего хорошего. С прошлого четверга я пыталась как-то по-другому смотреть на ситуацию и найти какой-то луч света в эти темные времена, но мне это так и не удалось, я устала. Я не видела раньше ничего даже близко похожего на то, что происходит. Я никогда не занималась как медсестра пациентом, который выглядит настолько здоровым, но который при этом смертельно болен. Наше отделение несколько дней назад превратилось в реанимацию, и сюда позвали работать медсестер из других отделений, потому что сестер не хватает. Медперсонала не хватает, даже несмотря на то, что каждый день нам присылают новых людей. Нам не хватает опытного персонала – хотя кому вообще на этой земле будет достаточно опыта, чтобы разбираться с таким числом тяжело больных людей. Не хватает материалов и медикаментов. Я не вспомню уже, сколько раз я слышала "мы могли бы попытаться попробовать сделать это, но у нас этого нет". Я по специальности не медсестра реанимации – но практически все, кто рядом со мной сейчас работает, не медсестры реанимации и не врачи реанимации. Два дня подряд я говорила своему мужу по телефону, что хочу прийти домой. И он меня отговаривал каждый раз, чтобы я не убежала из госпиталя, потому что он знает, что до конца жизни я буду вспоминать, как оставила в этот момент кого-то нуждающегося в помощи. Так что я здесь, вместе со всеми. Закончился 11-й день всего этого.
Конечно, мы не можем раскрывать информацию о пациентах, но здесь в реанимации я ухаживаю за одними и теми же пациентами день за днем, пока они не умирают. Еще никто не вышел из реанимации живым, отсюда уходят только мертвые. Я смотрела и не понимала, зачем тогда все то, что я делаю здесь. И так странно, что мой муж знал об этом еще до того, как это поняла я сама. Многие пациенты говорят только по-испански, и я переводила им врачей на испанский все эти дни, на своем ломаном испанском, потому что это все равно лучше, чем если бы они не понимали вообще ничего. Я видела, как пациентов привозили к нам в реанимацию – они еще не были в искусственной коме, они еще не были на вентиляторах, но они уже совсем не могли дышать, и им было очень-очень страшно, за пределами какого-то возможного страха. Я объясняла им, что коронавирус делает с их телом, каковы риски интубации и отказа от интубации, я слышала, как эти люди звонили перед интубацией своей семье в самый последний раз. Если я что-то одно смогу унести с собой отсюда, так это понимание, что я помогла дать этим людям вот эти последние минуты со своей семьей. Потом они уже под наркозом, но их вещи все еще рядом. И их мобильные телефоны все еще звонят. Это просто ужасно – слышать, как кто-то звонит и, наверное, молится, что на этот звонок ответят еще один – последний – раз. Все эти люди не старики. Многие молодые. У многих нет вообще никаких медицинских проблем. Сильные, спортивные, здоровые люди. У меня был один пациент, который работал на пяти работах, пока коронавирус убивал его. Этот вирус убивает людей. Все, кто поступает к нам в отделение, рано или поздно умирают – это просто вопрос времени, сколько мы можем кого-то продержать в этом состоянии полуживого тела. Я чувствую, что наши усилия тщетны, но я все равно буду пытаться сделать все что смогу – потому что знаю, что, если бы мой муж или кто-то из моей семьи лежал бы здесь, я бы хотела, чтобы к ним относились именно так. Когда их тела прекращают бороться, мы помещаем труп в мешок. За свои годы работы медсестрой я видела, как умирали сотни людей, – но обычно рядом с ними были любимые и близкие или же мы давали семье возможность сказать последнее прощай. Но не с коронавирусом, сейчас рядом с ними никого нет. Я даже не могу объяснить, насколько это больно видеть, насколько это реально и как я боюсь, что точно так же сейчас будет и в других городах. Я не могу заставить вас что-то сделать, но я буквально умоляю вас послушать то, что говорим вам мы – медперсонал больниц, – и отнестись к этому серьезно".